CinemaFlood

Добро пожаловать!

 

Юлия Бобкова: «Мой фильм — мой щит»

Режиссёр-документалист Юлия Бобкова учится во ВГИКе. На 39-м ММКФ в конкурсе документальных картин показали «Последний вальс», её полнометражный дебют о композиторе Каравайчуке. Она рассказала нам, как нашла общий язык с уникальным героем и стала его соавтором.

— Юлия, первый и короткий вопрос: почему Каравайчук?

Меня привлекают герои с духом отшельничества. К тому же, меня во ВГИКе учили, что нужно глобально мыслить и выбирать глобальных героев. Если ты снял документальный фильм про бомжа, это неплохо. Но есть высокого полёта люди, и если ты тянешься к ним, если ты хочешь передать то, что они хотят поведать миру, ты сам автоматически вытягиваешься до их духовного уровня.

— Как ты его встретила?

Повезло студентке ВГИКа. Нам нужно было снять новеллу «Надежда». Одна из моих одногруппниц предложила снять концерт Каравайчука. Я сказала: «Слушай, Маха, это будет моей новеллой!». И мы поехали снимать. Такая спонтанность и такая судьба. С тех пор прошло два с лишним года.

— Чем запомнилась первая встреча с ним?

Олега Николаевича волновала история срубленной ели. Он был готов встречать всех гостей этой историей, и нас с Машей Евтеевой ею встретил тоже. Он тогда Маше рассказывал: «Представляешь, лисы ушли, зайцы ушли, белки, лягушки, змеи ушли, не осталось никого!». Мы так смеялись! Но его действительно это тревожило из года в год в равной степени.

— Он мало кого подпускал к себе. Как вам удалось сблизиться?

Он очень чувствует людей. Он как сканер. Может человек быть, с которым он вообще не будет разговаривать. Или, бывает, он на два метра от себя пускает энергетику отторжения. Когда мы познакомились, я думаю, сыграло то, что я студентка, простая, отчасти такой же отшельник. Странная девочка, которой просто интересно, которая не хотела заработать денег или взять приз на фестивале.

— Действительно не было мысли возвыситься за счёт героя? Не было ли упрёков в твой адрес на этот счёт?

Возвыситься за счёт героя… Если ты бездарен, если ты не трудяжка, ты не сможешь возвыситься за счёт фильма, о ком бы он ни был. Люди могут посмотреть фильм и по нему сделать выводы. Мой фильм — это мой щит. Я в нём нисколько не сомневаюсь, потому что с таким соавтором грех сомневаться. А мнения… Они всегда существуют. Нас во ВГИКе сразу приучили привыкать к критике. Мы, например, говорили друг другу слова ненависти, и это нас закаляло.

— Как сложилось ваше соавторство?

Мне помогли люди, которых он подпустил к себе. Его звукорежиссёр Борис Алексеев, танцовщик Марат Шемиунов, который в фильме делает перформанс под музыку Каравайчука. Они поверили мне и смогли убедить Олега Николаевича. Они сказали: «Это же ВГИК! Это свои! Эти ребята не сделают вам зла, не снимут плохо!». Они приняли нас в свой очень замкнутый круг, по сей день мы общаемся. То есть отчасти это инициатива его окружения тоже. Каравайчук ещё кому-то предлагал снять фильм о Комарово. А там люди были такие… Им, наверное, это было не очень интересно, они не поддержали его идею. Она перешла мне по наследству.

— Как выстраивались отношения с главным героем?

Поначалу я чувствовала трепет, а потом начинаешь слушать, что этот человек тебе говорит, идёшь за ним — и возникает контакт за счёт этого слушания. Вообще, когда работаешь с героем, который добился определённых высот, ты не должен ни в коем случае смотреть на него снизу вверх, восхищаться, иначе будет фильм-агитка. Здесь важна определённая дистанция, прямая линия между вами. Мне, конечно, с Каравайчуком этого не удавалось: у него такая бешеная энергетика, что иногда к нему было страшно подойти.

Но мне везло, он подходил сам. Мог сесть рядом, в зале, где проходили репетиции, и спросить: «А тебе нравится музыка? А ты считаешь это гениальным?». Один раз он подошёл сам, и я испугалась, что сейчас как скажет: «Ты опять меня преследуешь со своими съёмками!». Он подошел и сказал: «А, это снова ты!». «Да, это я. Пришла просто послушать вашу музыку, потому что влюбилась в неё». Он ответил: «А, ну понятно, она обречена».

Юлия Бобкова Последний вальс

Юлия Бобкова после премьеры фильма на 39-м ММКФ

— Когда он предложил тебе заняться его идеей? Когда снятая новелла стала перерастать в полнометражный фильм?

Я всё ходила, ходила за ним. Приходила на концерты. Через звукорежиссёра Бориса я показала ему монтаж того, что смонтировала с «Лендока». Там всё было на чёрном фоне: что мы и видим в последнем эпизоде фильма с гробовым вальсом. Олег Николаевич передал, что ему не очень понравилось, что это какая-то современная манера съёмки, ему не близко по стилю. Но потом он в Питере подошёл ко мне и сказал: «Я видел съёмки, хорошие, мне понравилось». Всё-таки, наверное, он сам сделал для себя какие-то выводы.

В итоге Боря на одном из последних концертов Каравайчука предложил сделать кино о Комарово с Олегом Николаевичем. Он настроил Каравайчука на съёмки — они встречались с ним и писали музыку. Однажды мы приехали с продюсером к ним, и он включил нам её послушать. Это была последняя встреча, и Олег Николаевич подошёл и первый раз по-простому сказал: «Знаешь, у меня нога болит, но вот я выздоровею и буду летать по Комарово, всё будет круто, мы снимем фильм». Он тогда уже знал, что он уйдёт из жизни и очень искренне со мной говорил.

— Знал?

Он всё знал. Он говорил: «Надо снять это кино, но меня там не должно быть. Я хочу музыку написать для него, а вот ходить и рассказывать я не хочу. Потому что меня угнетает эта реальность, я умру, если буду там ходить». Да, он ходит там, но он из прошлого. Год 2002-й: хроника Виталия Потёмкина. Было 12 часов весёлой хроники. Тогда я приблизилась к герою, как будто познакомилась с ним. Там он очень молодой и другой.

Потом хроника 2014 года, где он уже уставший, но рассказ его откровенен, и всё потому, что снимал его близкий ему человек, Сергей Ландо. Наша хроника — его взаимодействие с современным обществом, теми самыми людьми, с которыми ему тяжело. Он говорил: «Я играю на их мордах». Олег Николаевич просто пророчески сказал: «В фильме будет моя идея, много хроники и музыки. Но главное — музыка, потому что в ней всё».

— О чём всё-таки получилось кино?

Я ненавижу этот вопрос: у вас получился фильм про Каравайчука или про Комарово? Это же очевидно. Это последние слова человека, который рождается, может быть, раз в 100 лет! Мне говорили: «Вот вы хотите рассказать обо всём, вы хотите впихнуть и это, и это!». Но я не мечусь, потому что оно едино как-то. То есть Комарово и есть Каравайчук.

— Получается, что Комарово всё-таки умерло.

Комарово действительно умерло. Хотя мне кажется, что всё равно современный человек, приехав туда, может почувствовать отголоски того духа. Очень сильное место — это кладбище. «И кажется такой нетрудной, белея в чаще изумрудной, дорога не скажу куда…». Когда я иду по этой дороге, я всегда вспоминаю эти строки Ахматовой и думаю, она же ходила здесь, писала на этой дороге, на кладбище эти строки! Поэтому это оживает, даже несмотря на то, что мало старых домов.

Есть дача, например, Даниила Гранина. Когда мы осенью туда приезжали, там горело окошко… Ещё там есть потрясающий музей Комарово, который создала Ирина Снеговая. Она собрала все частички этой магии. Все-все старые снимки, письма, всё, что связано с людьми. Если зайти в этот музей, потом, выйдя из него, отправиться в лес или к заливу, вполне можно прочувствовать тот дух. Пока есть Финский залив, пока есть этот берег, пусть и с этими ресторанами, пока есть эти деревья, камни, валуны, — это всё живо.

Последний вальс 2017

— Ты помнишь свою реакцию, когда Олег Николаевич умер?

У меня была истерика. Обычный день, 13 июня. Я получаю такое сообщение в общем чате от одногруппницы: «Люди, Каравайчук умер». Меня накрыло сильно, но одногруппники успокоили. Через два дня мы сели в поезд и уехали снимать похороны. Как раз с Андреем Ананьевым и Машей Евтеевой. Просто взяли технику и без разговоров поехали снимать.

— Как смерть повлияла на съёмки?

Он ушёл и всё. Это реально драма — такое осознание циничное пришло. Но перевешивало желание донести всё то, что чувствовал этот человек в преддверии смерти. Он ожидал её всегда. Поэтому с самого начала ко мне закрадывались мысли, что если он умрёт? Мы начали думать, как сделать так, чтобы без героя закончить его идею, потому что до этого он успел много высказать мне лично, как он видит это кино.

— В фильме его смерть считывается как смерть от реальности?

Да, мы пришли к такому выводу, что реальность убивает, она загоняет его в угол и не оставляет воздуха. Он сам говорил, что умирает не от того, что слишком пожилой: «У меня ещё сил хватит больше всех вас прожить, я умираю оттого, что не хочу здесь жить, мне не место здесь…». Может, ему уже было не с кем делиться… Ему не хватало его среды, поэзии.

— «Последний вальс» — это прощание кого с кем?

Это прощание человека и земли. Мне кажется, больше не будет таких людей. Хотя, может, в каждую эпоху думают, что вот, всё, это самое худшее время. Но у нас мало сейчас таких художников. Сейчас больше тенденция самовыразиться, но никто не доносит что-то супер важное. Почему-то стало мало посланий. Мы повторяемся постоянно, повторяем себя любимых. Очень эгоцентричная эпоха. Мне нравится фраза Каравайчука: «Вот как они дошли до того, что им образ дерева мешает». Каждое его слово как музыка.

— К слову о музыке, которую мы уже не раз упомянули. Насколько я знаю, Олег Николаевич написал несколько композиций для фильма, не только «Последний вальс».

Да, и эта музыка была очень абстрактная и сложная. Я как обыватель выбирала всё-таки фрагменты, где ярко вычерчена мелодия, чтобы человек мог прочитать её и запомнить. У него вообще есть вещи очень глубокие, но очень сложные для восприятия простого зрителя. «Последний вальс» — это последнее, что он сыграл вообще. Я слушала это произведение в первый раз с видео, где он играл его, и плакала. Это вариации на вальс фильма «Секундомер» Резо Эсадзе: там тоже прочерчивается мелодия, как в том фильме, но она в абсолютно драматичном ключе, уносящем нас с этой земли.

— Композиция «Последний вальс» звучит в самом конце?

Да. Где дождь, там «Вальс Комарово», а «Последний» — это отлёт души, финальные эпизоды. Кстати, в фильме три финала и кажется, что последний вальс тоже звучит трижды: вальс на пне, вальс гробовщиков и третий — настоящий «Последний вальс». Это такое введение зрителя в сомнение: какой же из вальсов всё-таки последний? Мне кажется, что каждый выбирает для себя сам.

Юлия Бобкова Последний вальс

— Расскажи, как получилось снять невероятный крест на доме, как родился «отлёт» и вальсирующая камера?

Это магия! Я рассказала пилоту коптера (Андрей Родин), о чём кино. Он один из лучших в Петербурге и его мне посоветовал режиссёр Сергей Дебижев. Показала ему дом Олега Николаевича, который я, как паломник, посещала раз в два месяца, подходила к этому дереву срубленному, 88 колец всё высчитывала — столько же, сколько и Олегу Николаевичу было. Я хотела снять единый пролёт от дома в бесконечную черноту Финского залива, но наша бюджетная камера этого не позволила.

Пришлось дробить полёт. Мы сняли один раз, как камера просто поднимается над домом, второй раз, третий. На четвёртый Андрей говорит: «Смотри, крест!». Потом он предложил кружить над домом и в итоге сделал этот вальс камерой. Всё само пришло. Может, Олег Николаевич с неба продирижировал нам эту метафизику.

— В игровом кино бывает такая магия или это доступно только документалистам?

Чтобы игровое кино так снимать, нужно быть очень умным человеком. Я себя не считаю таким пока что (смеётся). В игровом кино как раз в том и кайф, когда ты можешь такой же силы образ изобрести с помощью мышления. А здесь приятно, что это искусство послано мне жизнью.

— Если в игровом кино миссия режиссёра — это искусственно создать, то твоя миссия…

Показать! Ты как радар. Не все это заметят, не все подумают снять. Ты производишь отбор, через себя пропуская всё. О чём и говорит Каравайчук, пропускать надо жизнь «через сердце, через кровь, через шарики». Когда ты действительно пропускаешь, что-то выходит из этого. Сейчас я на том этапе, когда боюсь потерять сверхпропускание через кровь.

— Почему ты можешь это потерять?

Потому что когда много снимаешь, всё начинает замыливаться, способность к сверхчувствительности слабеет, а нужно каждый раз залюбить своего героя.

— Чем этот фильм отличается от остальных про твоего же героя?

Каждый фильм — своя точка зрения. Мне кажется, это интересно, когда у одной личности есть несколько разных вариаций, историй. Это не конкуренция, это разные точки зрения. Так люди могут гораздо больше узнать. Сейчас на фестиваль «Окно в Европу», мне рассказала отборщица, смеясь, помимо моего, три фильма о Каравайчуке прислано.

Последний вальс 2017

— Юля, ты ещё студентка, но уже попала на ММКФ, фестиваль класса А. Куда дальше? Как я поняла, «Окно в Европу»?

Да, когда не выигрываешь класс А, отправляешься на фестиваль класса В (смеется). Потом класс С. ММКФ — это не вершина, не остановка, это какой-то этап. Дальше нужно продолжать фестивальную жизнь, нужно не засыпать и не забывать, что фильм должен путешествовать, и мы будем этим заниматься. Фильм будет жить.

— Кто изначально помог в создании фильма?

Всего было четыре спонсора: телеканал «Культура», киностудия «Остров», «Planeta» и Кино&Театр «Англетер». В определённый момент часть бюджета была выручена как раз с сайта «Planeta» за счёт краудфандинга. Большую часть расходов взяла на себя киностудия «Остров». Каждый включался в своё время. Сначала у нас денег не было вообще. Три студента, которые взяли свою камеру, заплатили деньги за билеты на поезд и поехали снимать, даже без звукорежиссёра.

Уже потом на каждом этапе какой-то важный человек помогал мне с фильмом. Последней важной помощью была помощь Евгения Горяинова, одного из лучших звукорежиссёров страны. Он посмотрел кино и сказал, что возьмётся за него. Я ходила на смены сведения и думала: «Господи, может, я первый и последний раз в жизни работаю с такого высокого класса людьми, с оператором, с Женей».

— Можно подробнее о телеканале «Культура»? Твой фильм покажут в эфире?

Телеканал нас очень поддержал. Показ там будет после окончания фестивальной истории фильма. Хотя много людей мне уже пишут, спонсоры… Им было обещано показать кино весной. Я хочу передать им всем, что их никто не обманет, что всё состоится, но просто за счёт того, что мы так подпрыгнули к ММКФ, мы начали фестивальную судьбу, поскольку это для фильма очень важно. Поэтому мы перенесли премьеру и в кинотеатрах, и на телевидении.

— Когда премьера в кинотеатрах?

Осенью. Как говорит наш продюсер Станислав Ершов, лучше делать премьеру осенью, нежели летом. Место очень хорошее для премьеры. В Петербурге она состоится в «Англетере». Когда Каравайчуку сказали, что премьера будет там, он воскликнул: «Как здорово!». Он был вдохновлен и обрадован месту, потому что он любит Петербург. И, наверняка, эту центральную часть. В Москве премьера будет в кинотеатре «Пионер».

Юлия Бобкова Последний вальс

Юлия Бобкова и Станислав Ершов

— Кому интересно документальное кино?

Док интересен тем, кто любит вкусную прозу, кто умеет видеть. Важно в жизни вокруг себя замечать кое-что. Кино помогает замечать больше, потому что это высокая концентрация выразительных моментов реальности. Я потому и люблю такую прозу, как у Паустовского, например, где в основе реальность, но она красива, потому что грамотно выстроена.

— Какие отзывы поступили тебе после показа на ММКФ?

Людей, например, впечатлила сцена с его домом. Это важно, потому что тогда его не снесут, по крайней мере, прямо сейчас. Денег много у людей, в Комарово элитные участки. Дом вполне может быть уничтожен. Это звучит по-петушиному, но я надеюсь, что фильм увидят люди, и это повлияет на судьбу дома.

Текст и фото: Злата Шамшура