CinemaFlood

Добро пожаловать!

 

Юлиан Радльмайер: «Сказочные истории дают возможность думать по-другому»

В российском прокате случилось беспрецедентное: силами журнала Cineticle вышла экспериментальная политическая комедия «Самокритика буржуазного пса» немецкого дебютанта Юлиана Радльмайера. Нам удалось поговорить с ним, а также поучаствовать в Q&A с режиссёром, которого европейская пресса уже назвала новой надеждой немецкого кинематографа.

Юлиан рос в Баварии и переехал в Берлин, чтобы стать студентом Берлинской академии кино и телевидения (DFFB) — самой известной киноинституции Германии. Первым его фильмом стал короткий метр «Призрак ходит по Европе», в одной из частей которого Владимир Маяковский является рабочему, ставшему невольным хозяином «Чёрного квадрата» Малевича. Средний метр «Зимняя сказка пролетариата» (в чём Юлиан уже очевидно профессионал, так это в эффектном нейминге) — остроумный и тщательно продуманный разговор о классовом неравенстве. Премьера «Самокритики», первого полного метра, прошла на фестивале в Роттердаме, а после на Берлинале в секции Perspektive Deutsches Kino.

— Хотела бы спросить вас о первых фильмах. Они также балансируют между политическим и комедийным. Это большая связанная история или то были скорее зарисовки для первого полного метра?

Это хороший вопрос. Я думаю, что фильмы развивались один за другим. Первый оставил ощущение, что некоторые вопросы не проработаны. Во втором определённые вопросы также остались без ответа.

— То есть это были одни и те же тезисы, которые вы не проговаривали?

Да, я их откладывал на будущее. Все три фильма так или иначе связаны с капиталистической трудовой деятельностью. Однако это ещё и воспоминание о коммунистической утопии, только разными способами.

В первом фильме — ассоциативный способ. Призрак Маяковского появился в современном Берлине и встретил рабочего. Во втором социальная ситуация специфичнее — рабочие в неудовлетворительной ситуации, они не могут даже вспомнить о возможности хоть что-то изменить. Они всё время рассказывают истории, своего рода сказки, о людях, которые пытались что-то изменить. Но герои в их «сказках» всегда терпят неудачу.

Selbstkritik eines buergerlichen Hundes 2017

Во втором фильме уборщики приезжают на работу в замок, и происходит конфронтация с коллекционером искусства. Тогда я вынужден был задаться вопросом, какова моя позиция в этой области? Так я пришёл к «Самокритике». Здесь выражена моя позиция, наверное, не только как автора фильма, но как представителя среднего класса.

В выборе самого себя в качестве протагониста важно было не усиление собственных психологических черт, а наоборот, попытка преувеличенно предать социальный аспект личности. Снимать кого-то другого было бы нечестно, пришлось самому „вкусить горькое яблоко”, как говорят в Германии.

Юлиан Радльмайер на Q&A

— Значит, коммунистическим режиссёром вы себя не назвали бы? Конечно, это было бы слишком просто.

Да уж. Наверное, вопрос, который я ставил к фильму: «Где я в этой ситуации?». Это достаточно иронично — строить в капиталистическом устройстве карьеру с помощью левых фильмов. Как это понимать? Такие вопросы стояли в самом начале.

— Расскажите про Академию (DFFB). Она известна за счёт Харуна Фароки, потом из его учеников выросла Берлинская школа. А во время вашей учёбы начало формироваться какое-то новое направление. Встроены ли вы в него?

Мне кажется, что Академия сейчас — это место, где делают немецкий мейнстрим. Образование строится на том, чтобы смочь интегрироваться в систему. Проблема как раз в большой истории школы. Когда приходят люди, которые хотят делать другие фильмы, как я например, то реальная ситуация в Академии их разочаровывает.

Я думаю, в моём поколении многие находятся во фрустрации, потому что традиции школы на самом деле уже не существует. Институция в целом развернулась в направлении мейнстрима. Возможно, из сопротивления новой тенденции школы несколько студентов начали ещё усерднее делать другое кино. Большинство же снимает очень массовые картины. Однако есть и небольшая группа из нового поколения, которая делает интересные вещи.

— Они тоже политически ангажированы?

Да, но странным образом. Например, со мной учился Макс Линц, он тоже делает очень политические картины. Ещё отличный грузинский режиссёр Сандро Коберидзе, он всегда участвует в моих фильмах. Он делает ленты, которые подспудно политичны, это не лежит на поверхности.
­
— И ещё про Академию. Существуют тенденции снимать в формате постдокументального кино. Многие персонажи «Самокритики» выступают под своими собственными именами, ваш герой тоже Юлиан. Как вы находите баланс, внедряя документальность в художественный фильм?

Забавно, меня уже приглашали на важный документальный фестиваль Германии. Конечно, мой фильм не снимался документальным способом, но документальность для меня важна. Как раз то, о чём вы говорите: почти все актёры — не профессионалы. И места сьёмок. Например, начало картины — в Берлине. Для меня это интерес к городскому пространству, можно назвать это документальным интересом. Думаю, в кино меня интересуют крайности: очень документальный и очень театральный подход одновременно.

Реальная жизнь часто вступает в конфликт с замыслом, хотя мне очень везло, когда я менял сценарий, результат был намного лучше. Например, у меня была абсолютно дурацкая идея снимать сбор клубники в полях, но вставать в таком случае приходилось бы в пять утра, а я ненавижу вставать рано, и визуально это выглядело бы скучно. Вот тогда реальность вынудила меня пойти по другому пути, выбрать яблочные сады. Сейчас это выглядит идеально сконструированной историей с библейскими аллюзиями.

Юлиан Радльмайер на Q&A

Selbstkritik eines buergerlichen Hundes 2017

— Расскажите про теоретические источники. Знаю, что вы переводили Рансьера. Его политические и эстетические теории сильно повлияли? Как вы познакомились с русскими теоретическими трудами?

Да, Рансьер оказал на меня невероятное влияние. Это как раз относится к разговору о документальности. У Рансьера есть такая фраза: «Реальность должна превратиться в поэзию, чтобы затем быть осмысленной». Для него нет этой разницы между доком и художественным фильмом. А меня тоже интересует вымысел, как нечто отличное от реальности, степень «натяжения» между этими категориями.

Но про интерес к России тут другая история. Можно ответить с точки зрения моей биографии. Я из Баварии, из Западной Германии. Там вообще нет никакого намёка на восточноевропейскую культуру. Бавария была очень антикоммунистической, всё, что приходит из Советского Союза, приравнивалось к проискам дьявола. В такой атмосфере я вырос. Помню, как в школе или может в детском саду у нас были старые учебники 80-х, там была карта Европы. В западной части всё было очень ярким: видишь, здесь делают вино, там пиво. А восточная — сплошное большое серое пятно. Когда 10 лет назад я переехал в Берлин и познакомился с советской традицией, которая ещё сохраняется в восточной части Германии, познакомился с русскими — некоторые из них как раз играют в фильме, — то узнал ту часть истории и культуры своей страны и Европы, с которой не был знаком. По чистой случайности двое моих сокурсников оказались из Грузии.

В западной Германии такое отношение: попытки построить коммунизм закончились скверно, а если кто-то и пытается совершить подобное, неизбежно будут гибнуть люди и это вообще самое ужасное, что есть на земле. Меня эти попытки как раз интересуют. Но вообще коммунизм всё ещё называют помешательством. А ещё интересно, как можно снова верить в возможность лучшего правового общества, которая всё ещё сидит в голове у людей. Попытка создать лучшее общество всегда проваливается. Сегодня нельзя говорить о коммунизме, игнорируя негативные коннотации. Тогда это была бы ностальгическая пропаганда, а мне интересно другое.

В советском кино, в фильмах, например, Вертова, „Мне двадцать лет” Хуциева или в ранних картинах Иоселиани есть что-то, что мне близко. Несмотря на то, что картины Вертова состоят из тяжёлых громоздких конструкций, то, как это снято, достаточно красноречиво говорит о коммунистической утопии. о мечте.

Юлиан Радльмайер на Q&A

— В фильме много аллюзий на фантазийные истории: героиня читает «Алису в стране чудес», героя зовут Санчо, как персонажа «Дона Кихота», яблочная ферма названа «Оклахома», это из «Америки» Кафки. Значит ли это, что вы приравниваете построение коммунизма к сказочной несбыточной ситуации?

Не сказал бы, что это доказательство, что коммунизм — только сказка и фантазия. Не знаю, как здесь, но в контексте Западной Европы утвердил свои позиции предельно рациональный мир. Эксперты размышляли, какая форма построения общества и экономики лучше, в такой системе мы и живём сейчас. Сказочные и фантазийные мотивы особенно важны, чтобы показать потенциально другой способ восприятия мира.

Selbstkritik eines buergerlichen Hundes 2017

Это о том, что персонажи обладают способностью представить себя как-то по-другому, отлично от того, какие они сейчас. Это умение кажется мне сегодня радикально протестующим и даже очень продуктивным. Тут не работает логика реалистического мира. Сказочные истории дают возможность думать по-другому. В конце мой циничный персонаж говорит, что мир невозможно сделать лучше, потому что чудес не существует, а потом, тем не менее, происходит превращение. Моя задача не вернуть персонажей в действительность, наоборот, фильм способствует появлению чувства больших возможностей.

Фильм не должен стать для зрителя игрой в угадывание референсов. Мне хотелось бы, чтобы зритель пришёл к тому, что самые идиотские и нелепые вещи, которые говорят персонажи, это и есть то, что я как режиссёр хочу сказать. Главный месседж фильма — уже совсем безумная идея, которую придумывают персонажи Хон и Санчо во время путешествия по Италии, о том, кто же будет чистить туалеты в их идеальном коммунистическом государстве будущего.

Юлиан Радльмайер на Q&A

— Вы проговорились, что боитесь собак. Так почему же выбрали это животное?

Это собака моей подруги. Борзая — немного аристократичная порода.

— Немного? Это самая благородная собака!

Да, но тем не менее, подруга нашла её на улице в Испании. Закончить фильм реалистично было бы тупо. Превращение дало возможность утвердить игровой подход к истории, а не раскладывать её по буквам. Ещё мне понравилось, что пёс похож на собаку из «Симпсонов»! Ну и собака в какой-то степени социальное животное. Но, конечно, особую теорию вокруг персонажа собаки я не выстраивал. Наверное, это ещё и инверсия «Собачьего сердца» Булгакова. То есть это не собака, которая стала рабочим, а в обратную сторону, буржуа — собакой.

Собака не только скромное и социальное существо, но ещё и умеет копать, что в конце картине очень пригодилось. Мне советовали найти для съёмок лабрадуделя, потому что это очень кудрявая порода, больше «похожа» на меня. А эта собака оказалась очень глупой, ко всему прочему, вообще не могла ничего запомнить. Чтобы заставить её копать в конце фильма, я подносил приманку-сосиску к её носу, потом кидал её в яму. Но если мы не успевали начать снимать через 30 секунд, когда сосиску зарыли в яму, собака дольше этого времени не способна была помнить про сосиску и уже не понимала, что надо копать.

Юлиан Радльмайер на Q&A

— В немецкой прессе вас уже странным образом сравнили с Вуди Алленом, Уэсом Андерсоном и другими неподходящими режиссёрами…

Я ненавижу Уэса Андерсона! Для меня это кино, которое создаёт исключительно декоративный эффект, и внутри оно совсем пустое, это меня злит. В моём фильме, конечно, есть откровенно театральные приёмы, но это не ради андерсоновского декоративизма, у меня это, скорее, связано с театром Брехта. Он брал документальный срез жизни и выносил это на сцену. А Вуди Аллен…Видимо, потому что у меня похожие очки и я играю в своём же фильме интеллектуала. Оба снимают кино, которое для меня не играет никакой роли. Но в то же время если это помогает привлечь зрителя на мой фильм в кинотеатр, тогда я, конечно, не против.

— Но спросить я хотела не об этом. С первым же фильмом вы встроились в систему, были на фестивале в Роттердаме и Берлине. Нет «страха второго фильма»?

Больше всего я боюсь, что никому в Германии не будет интересно кино, которое мне самому кажется хорошим. Самая большая проблема — диссонанс между тем, что я считаю хорошим фильмом, и какую киноленту посчитает хорошей немецкая киноиндустрия. Иногда какое-нибудь кино кажется мне совершенно доступным для понимания, а в Германии оно воспринимается как абсолютно авангардное. Думаю, система требует от меня постепенного развития стиля в направлении мейнстрима того же Аллена или Андерсона, чего я совсем не хочу. Получается, либо я разочарую ожидания системы, игнорируя навязываемый стиль, либо разочаруюсь сам в себе, если останусь в традиции политического кино Штрауба и Годара.

Selbstkritik eines buergerlichen Hundes 2017

— Но вы же используете юмор. Комедия в любом случае привлекает зрителя. Вы используете юмор для этого, или это, скорее, происходит инстинктивно и натурально?

Думаю, всё же это естественное стремление, да. Когда я пытаюсь придумать шутку для фильма, тогда я начинаю думать. Юмор связан для меня с состоянием свободы и для зрителя, возможно, таким образом кино не становится слишком уж поучительным. За счёт смеха зритель становится самостоятельнее и независимее, мне это нравится. Думаю, что те вещи, которые я считаю смешными, найдут смешными и другие люди.

Немного жаль, что при просмотре полностью теряется понимание, как много в фильме диалектов. Берлинский, владелица сада говорит на австрийском, Санчо — на швейцарском и так далее. Значительная часть юмора здесь проявляется и за счёт того, как по-разному звучит немецкий язык.

— Вот сейчас в зале зрители как раз смеялись.

Да, это прекрасно!

— Что было сначала — вы писали роли для друзей или наоборот, подбирали каст?

Это происходит одновременно. В этом тоже проявляется документальный аспект, хоть, возможно, и в странной форме. Идея о конкретном персонаже связана обычно с человеком, который, как мне кажется, мог бы её сыграть, роли рождаются из самой жизни. Вопрос не в том, чтобы найти соответствующего роли актёра, а, скорее, столкнуть «роль» с реальным человеком. Моё отличие в работе с непрофессиональным актёром в том, что я не ищу близкого сходства образа и реального человека, возможно, это должны быть полные противоположности.

В «Самокритике» актриса только одна, Дера Кэмбел в роли Камиллы. Но и её я нашёл через знакомых, не проводил классических проб, просто позвал десяток друзей. Продюсер сказал «О боги, это же безумие! Ты должен хоть раз проверить, могут ли эти люди вообще играть на камеру!». Но я доверился инстинкту, и всё получилось.

Selbstkritik eines buergerlichen Hundes 2017

— Как думаете, вы продолжите снимать политические картины с друзьями? В Москве у вас уже своеобразная «ретроспектива», может, это значит, что эту тему вы уже исчерпали?

Я чувствую, всё-таки остались ещё вопросы, которых я не коснулся, слепые зоны. Следующий фильм, думаю, будет исторический. Но не по-настоящему. О русской и немецкой истории.

— Надеюсь, это не связано со Второй мировой войной?

Нет-нет. Фильм о несуществующем актёре, который играл Троцкого в советском кино. А когда Троцкий стал персоной нон грата, актёр эмигрирует в Германию. И да, он приезжает в вампирский замок… Возможно я уже вошёл в фазу упадка?

Беседовала Мария Бунеева